May 3rd, 2016

Затоваренная бочкотара

Оригинал взят у svobodaradio в Затоваренная бочкотара


Евгений Ихлов

Как либеральные революционеры (в хорошем смысле слова), настроившиеся пробежать стайерскую дистанцию, Михаил Борисович Ходорковский попросил целый ряд отменных юристов-конституционалистов подготовить на будущее проект демократической конституции будущей свободной России. Чтоб был – ибо, как известно, запас карман не тянет… Но вообще-то, ужас как тянет… Это вам скажет любой ритейлер… Затоваренная бочкотара – кошмар любого работника прилавка.

Теперь я объясню, почему вся сия затея – артель "Напрасный труд". Отобранные мастера – прославленные правоведы из обоймы умеренных, но последовательных либералов. Но к моменту превращения стайерского забега к демократии в спринтерский (то есть на выход к выборам Учредительного собрания) именно эта идеологическая категория будет представлять собой исчезающее меньшинство. Будут либо царить популисты всех мастей, либо сторонники твердой буржуазной власти… Например, нынешняя украинская конституция потому так сбалансирована, что ее основа была заложена при умеренном революционере, ныне неудобовспоминаемом Ющенко, а корректировалась на самом романтическом этапе новой революции.

Поэтому Ходорковскому надо сначала "придумать" себе большинство в составе Учредительного собрания, а только потом – конституционный проект, этому большинству предлагаемый на утверждение. Впрочем, его подход – нормальная бизнес-стратегия: хозяин выбирает концепт, который ему нравится. Для развития и совершенствования подбираются специалисты, которые либо разделяют энтузиазм заказчика, либо не возражают по служебной зависимости. Готовый вариант начинают продвигать. И тут либо слава и богатство, либо – разорительный провал. Кто виноват: сбой ли в интуиции заказчика, беспринципность ли экспертов, восхвалявших фасон и покрой платья голого короля, халтура ли промоутеров – это уже на финальные разборки полетов… Только когда на кон поставлена даже не судьба российской свободы, но сама страна – ставки слишком высоки.

Во всех приличных странах, когда учреждался демократический конституционализм, то сперва шла длительная общественная дискуссия по его базовым принципам и только потом, на основе отобранных, как на скелете, наращивалась нормативная плоть. Вот в Англии и в Израиле консенсуса так и не возникло, и единый основной закон в этих странах заменяет каскад конституционных по значению актов. А во Франции демагогический голлистский конституционный остов периодически приходится оснащать новыми Органическими законами. Другое дело, в XVIII веке "широкая дискуссия" перед принятием главных либеральных актов – это многолетняя история теоретизирования в масонско-аристократической среде. Но ведь иной общественности ни в Британии, ни в ее североамериканских колониях, ни во Франции просто не было. Поэтому значительно интереснее со стороны "Открытой России" было бы запустить несколько публичных дискуссий по нескольким основополагающим принципам гипотетического конституционного проекта.

Например, о федерализме, о президентской или парламентской системах правления. Или о целесообразности сохранения раздельного существования Верховного и Конституционного судов (как это сложилось в континентальной системе права), или их объединения в единую высшую судебную палату (как у англосаксов, где речи быть не может о саботировании общесудебной системой решений по конституционным вопросам), или о формировании отдельного высшего правозащитного по сути суда, как в Израиле. Иначе получится, как с ельцинским конституционным проектом лета-осени 1993 года, – хорошо сбалансированный правовой компромисс, который сперва устроил все политические элиты и остановил гражданскую конфронтацию, но ныне вызывает почти всеобщее отторжение.

Собираемые ныне высококвалифицированные эксперты старательно прописывают два важнейших для них раздела – баланс властей и права и свободы. Но тут думать-то особо не надо – переводишь на русский самую подробно-скрупулезную и правозащитную конституцию в мире – из ЮАР, в качестве гаджетов навешиваешь гарантии этнокультурных меньшинств из нынешней испанской, и готово!

Куда важнее составить проект закона о выборах в Учредительное собрание. Но и тут далеко ходить не надо, ведь есть отличная основа – положение 1917 года о выборах во Всероссийское Учредительное собрание. Интегрировать его с разработками многострадального "Голоса" насчет Избирательного кодекса – и хоть через месяц выборы в "учредилку" объявляй.

Чтобы понять, в чем засада, надо вспомнить о главной причине провала ельцинской конституции. Она разрабатывалась в стране еще неостывшей революции, в которой было полным-полно независимого гражданского общества, свободных СМИ и очень важна была общественная репутация. Она была написана "на вырост" новорожденных демократических институтов. Но действовать ей пришлось преимущественно после их исчезновения, поэтому нарочитый англосаксонский лаконизм этой конституции был стремительно превращен в нормативные лакуны, открывшие дорогу актам, полностью выхолостившим дух Основного закона…

Самая взрывоопасная область – это, конечно, федерализм. Советский, обвиненный Путиным в развале Союза, мог существовать, только пока был декоративным, а именно – соединением фольклорных заповедников. Поскольку в Российской Федерации единой политической нации так и не возникло и она – почти ко всеобщему восторгу – осталось империей, точнее, "русским рейхом" (без обид – этот термин по сути означает почти однонациональную империю), то демократизация естественно приведет к конфедерализации страны. Конституционное безумие, когда полупустые русские области, финансово-политически абсолютно бесправные, гордо носят административные полномочия германских земель, было сочинено, чтобы уравновесить притязания бывших российских автономий. Почти так же поступил Порошенко, расширивший полномочия местного самоуправления до того уровня, на который претендовали мятежные "федералисты". Надо еще понимать, что вся суть путинско-кудринской бюджетной реформы – это необходимость для богатых торгово-сырьевых регионов делиться доходами с бедными индустриальными, сглаживание межрегиональной социальной дифференциации.

Очень важная, "вкусная" и любимая для обсуждения тема – это парламентская или президентская республика. Но тут надо понимать уже социологически, даже социокультурологически – какое политическое будущее для страны закладываешь на десятилетия. В президентской республике, вроде США, роль верхней палаты парламента (Сената) куда важней, чем роли парламентов в таких эталонах парламентаризма, как Великобритания, Франция и ФРГ. Но такое положение стабильно только в условиях регулярного маятникового перехода власти от одной главной партии к другой. Характерной особенностью такой системы является почти неизбежная утрата переизбранным президентом поддержки большинства в Конгрессе, превращение его в "хромую утку". Но "маятниковая стабильность" смены партий (или устойчивых мозаичных коалиций) при сильном президенте или премьере возможна только, если общество утвердилось в своей базовой социокультурной модели и требуется только ей периодическая корректировка путем реформ (починки).

Совершенно иное дело, если общество переживает реформацию (трансформацию, перестройку), радикально меняет свои базовые принципы. Обычно это происходит при попытках разрыва с традиционализмом (феодализмом) или с псевдотрадиционализмом (тоталитаризмом). Тогда объективно образуются не два, но четыре политико-идеологических полюса – условно говоря, партии "быстро вперед", "медленно вперед", "давайте передохнем" и "лучше вернуться".

Если в политической системе трансформируемого общества нет системы политического принуждения ("фокусирования демократии"), то при скрупулезно соблюдаемых принципах сдержек и противовесов мы получаем перманентную дезорганизацию исполнительной власти, как это было с Третьей республикой во Франции и Второй республикой в Италии. В этих условиях, защищаясь от распада, государство маргинализирует партийный парламентаризм (либо фактически сосредотачивая реальную власть в руках корпуса профессиональных бюрократов, либо содействуя появлению теневого, надпартийного кланово-коррупционного "правительства", помыкающего министрами и фракциями). Поэтому закладывая усиление фракционно-партийного влияния в политической системе, законодатели могут спровоцировать переворот или возникновение массового антипарламентаристского движения с демагогом-автократом во главе. Если же все-таки удастся избежать крайностей, то возникнет ситуация, когда при спокойном "режиме партий" олигархическая стадия демократии будет длиться десятилетиями, очень медленно и очень трудно становясь демократией гражданского общества. Ускорить прохождение этой "олигархической фазы" могут только три фактора:

1) жесткое внешнее давление в пользу расширения и укрепления демократии;

2) контроль над политикой со стороны продемократической оккупирующей державы или временного высшего коллегиального продемократического революционного органа;

3) наличие мощной и достаточно радикальной оппозиционной политической силы, объективно выступающей с прогуманистических и продемократических позиций.

Евгений Ихлов – ответственный секретарь экспертного совета общественного движения "За права человека"

Перегнутая палка: провалившиеся показательные политические процессы






Показательно, но политические судилища, задуманные как удобный инструмент воздействия на социум, обычно приносят их организаторам результат строго обратный планируемому. И происходит это всегда по двум основным причинам – либо не рассчитывают общественно-политический резонанс, либо тяжесть обвинения и требуемая кара значительно превышают те, что готов санкционировать социум.

Начнём с процесса, эффектно завершившего век 19-й и наложивший свой отпечаток на значительную часть века 20-го. Это – дело французского капитана Дрейфуса. Среди его последствий первого уровня: появление правозащитного движения; появление политического сионизма; полный провал клерикально-аристократический кругов во Франции. Второй уровень: Базельский конгресс сионистов стал предлогом для написания «Протоколов Сионских мудрецов»; после победы во Франции секулярных республиканцев её реваншизм в отношении Германии стал ещё более интенсивным (либералы решили «перепатриотить» консерваторов).

Когда это дело задумывалось, то главная задача была показать, что представители «среднего сословия» в истеблишменте куда менее надёжны, чем аристократы. Выбор подозреваемого в шпионаже между венгерским аристократом и выходцем из рода эльзасских купцов  был сделан автоматически. Но тут началась цепная реакция.

Наложилось несколько глубинных общественных процессов.

Во французском обществе старательно культивировали антисемитизм (кстати, параллельно схожее происходило и в очень либеральном австрийском), который позволял нападать на политическую коррупцию и финансовую олигархию, внешне не подрывая мифологию национального единства перед лицом агрессивных бошей – просто социальной зло шло от «чужаков» (так в середине 2000-х защитники прав расселяемого центра столицы начали критиковать ранее неприкосновенного Лужкова, обязательно «уточняя», что он – Кац).
Шовинистическая кампания показалась для клерикально-аристократических кругов идеальным средством для реванша сканадльно провалившегося промонархического движения.
Поэтому обвинение капитана-иудея в шпионаже вызвало подъем невиданной со времён средних веков погромной юдофобской волны. Однако реакция на неё еврейских кругов оказалась совершенно парадоксальной. Можно было ждать массового отъезда французский евреев в Америку или Квебек – как поступали ставшие жертвой гонений ирландцы, поляки и евреи Российской империи. Оставшиеся должны были стать испуганными поддакивателями рвушихся на политический Олимп консерваторам. Вместо этого евреи заявили, что готовы воссоздать своё национальное государство на захолустной окраине Османской империи. А через полгода – с подачи Эмиля Золя – за Дрейфуса «подорвался» цвет французский интеллектуалов, была создана Лига прав человека. Очень скоро произошёл и полный раскол элит. Защитникам секулярно-республиканских ценностей долго было трудно отбивать «романтическую» демагогию монархистов, обличающих продажность и интриганство Третьей республики, а тут идеальный вариант – защита невинной жертвы и борьба с расизмом и нетерпимостью.

Пришедший к власти вождь дрейфусаров Клемансо-«Тигр» решил показать, что именно либералы лучше всех осадят Германию и заключил военный союз с чудовищно антисемитским (по критерием тех времен) царским режимом.

Российским аналогом дела капитана Альфреда Дрейфуса стало дело управляющего кирпичным заводом Менахема-Менделя Бейлиса. И тут организаторам дела не повезло с рассчитанным эффектом. Крайние консерваторы хотели окончательно перечеркнуть столыпинские шаги к частично думской монархии и отказу от традиционализма. Поводом для генерального сражения стала подготовка умеренными парламентскими фракциями законодательства об отмене религиозной дискриминации иудеев европейской части империи. Возможность обвинить еврея в убийстве православного подростка оказалось для праворадикальных кругов сказочным подарком. И тут они допустили свою самую главную ошибку. Если бы Бейлис был обвинён в убийстве Андрюши Ющинского с просто изуверско-маньячным мотивом, черносотенные круги и так сочинили бы «ритуально-религиозный» мотив. Затем можно было произвести изящный размен: власти предотвращают «пасхальные погромы» в апреле 1912, но – дабы не раскачивать лодку – убеждают думское большинство отменить голосование по антирасистскому законопроекту. Но организаторы процесса сами настолько были убеждены в факте существования «кровавого навета» (мало ли в империи изуверских сект, было же сфабриковано не менее подлое «мултянское дело» по аналогичному обвинения язычников-вотяков), что просто не поняли, в какую западню себя загнали.

Идиотизм и гнусность обвинения в отношении Бейлиса, его средневековый характер дали возможность создания самой широкой общественной коалиции против царизма. Мощнейший общественный подъем после Ленского расстрела в апреле 1912 года дал лишний импульс для поддержки пробейлисовской кампании. А гособвинение было вынуждено публично выступать в качестве апологета самого мрачного средневекового изуверства. В результате дискредитация самодержавия достигла уровня, позволившего вновь, как и в 1905 году, ставить вопрос о реальном конституционализме. Свою широкую поддержку царизм нашёл только во Второй Отечественной войне 1914 года. Но и то не более чем на год.

Хрестоматийным примером скандального провала политического процесса является «дело Димитрова», точнее, процесс Димитрова-Попова-Танева-Торглера-Ван-дер-Люббе в сентябре-декабре 1933 года. Его организаторы и, прежде всего, Геринг захотели слишком много, позабыв старую мудрость: слишком хорошо – тоже плохо. В ходе хорошо подготовленной спецоперации, запущенной сразу после поджога Рейхстага в ночь на 27 февраля 1933 года, была не только разгромлена германская компартия, но и закулисно руководившая ею коминтерновская сеть.  В руках у правительства Гитлера оказались неоспоримые доказательство того, что КПГ - парламентская партия – всего лишь орудие Москвы, подчинённая тайной коммунистической агентуре. Арест части кураторов, тем более иностранцев, даже в демократической стране стал бы бесспорным основанием для, по крайней мере, временного запрета компартии и аффилированных с ней структур.  Исключение коммунистической фракции обеспечивало нацистам принятие рейхстагом нужных им конституционных поправок, что давало возможность вводить чрезвычайщину.

Но поскольку именно трактовка поджога Рейхстага в качестве попытки коммунистического государственного переворота давало морально-политическую легитимацию реальному конституционному перевороту – нацистов, то данную легитимацию решили подтвердить её судебным решением.
Бездарно проведённый процесс не просто превратил Геринга в посмешище, но позволил второй тоталитарной силе эпохи – коммунистам стать героями и борцами за свободу (и это как раз в разгар Голодомора!), отвлечь внимание от того, что западное коммунистическое движение – это всего лишь грандиозная спецоперация Коминтерна – самой совершенной политической разведки в истории человечества.


Совершенно уникальную историческую роль сыграл такой знаковый процесс, как начавшееся 50 с половиной лет назад как «дело Синявского-Даниэля». Тут организаторы опять не просчитали общественный резонанс. Дело в том, что приход к власти моложавых технократов – Брежнева и Косыгина вовсе не воспринимался как начало мрачной эпохи реакции и застоя. Напротив, уход пожилого и скандального большевика Хрущева и широкое обсуждение планов проторыночных экономических реформ порождали надежды. Срыв проектов по политической и символической реабилитации Сталина в результате невиданно широкой для СССР общественной кампании весны 1965 года дал антисталинской (сейчас бы сказали – либеральной) общественности невиданный заряд не просто веры в свои силы, но даже в некую свою политическую субъектность. «Империя», разумеется, решила «нанести ответный удар». Возможно, новый главный партийный идеолог Суслов потом сформулирует своё знаменитое: связываться с интеллигенцией – всё равно, что стричь кошку – крику много, а шерсти мало…, поскольку именно и решили связаться. Объектом для демонстративного наказания (показательной порки) выбрали двух писателей – Андрея Синявского и Юлия Даниэля, тайно публиковавшихся на Западе. Если бы их просто с положенным шельмованием выставили из Союза писателей (как за 7 лет до этого поступили с Борисом Пастернаком), то вся прогрессивная общественность немедленно села бы на попу ровно. Выезда на Запад ещё не было – этой возможности ждать ещё целых 6 лет, а публиковаться не члену творческого союза можно только в заводской многотиражке…

Но арест двух почтенных писателей и совершенно несусветные срока – 7 и 5 лет лагерей уже просто вывели интеллигенцию на улицу – 5 декабря 1965 года, в день сталинской конституции, на Пушкинской площади состоялась первая с 7 ноября 1927 года в СССР публичная непротестная оппозиционная демонстрация.  Так в России началось широкое диссидентское движение. Особенность его «матрицы» (лозунг «соблюдайте свою конституцию» был, прежде всего, обусловлен приуроченной к акции датой) привёла к тому, что русское диссидентство стало подчёркнуто правозащитным и легалистским. В отличие от всех остальных диссидентских движений, оно выступало не против тоталитарного и имперского режима в принципе, но против «произвола», за наполнение реальным содержанием сталинско-бухаринской демагогии 1936 года.         
Последний разбираемый мною пример – процесс ст. лейтенанта Надежды Савченко. Путину просто очень не повезло – он столкнулся с настоящей реинкарнацией Иоанны Аркской. Невиданная внутренняя сила Надежды Викторовны, позволяющая восстанавливаться после двух недель сухой голодовки, её демонстративное презрение к судилищу, в сочетание с идиотски-эпическим сроком в 22 года – всё это сделало её живым символом Украины – как жертвы агрессии. Как бы не была сложна обстановка на фронтах АТО, личное сопротивление Савченко уже обозначило украинскую победу. Процесс Савченко уже сделал невозможным никакие признаваемые в цивилизованном мире юридические претензии к украинской стороне по поводу методов АТО.

Это как сожжение святой Жанны из Домреми. В качестве мученицы она придала необходимую сакральность дофину Шарлю. Если бы взявшие её в плен бургундцы, или купившие её у них англичане, просто объявили бы  Орлеанскую деву кликушей, и выпоров на базарной площади, нашли возможность обменять на пяток низкородных пленников, то от её харизмы ничего бы не осталось, и три «братских народа» - англичане, бургундцы и французы и по сей день могли бы составлять единую великую державу.